Джумабаев Ташмамат

Ташмамат Джумабаев родился в 1924 году в селе Таштак Ошского района Киргизской ССР в крестьян­ской семье. Узбек. Член КПСС. Окончил курсы ком­байнеров и работал в Мадинской МТС. В октябре 1942 года восемнадцатилетним юношей ушел на фронт. Сержант. Командир стрелкового отделения.

С мая 1943 года участвовал в Великой Отечествен­ной войне в составе Центрального и Белорусского фронтов. Дважды был ранен, после излечения вновь возвращался в строй.

30 октября 1943 года за успешное форсирование Днепра, прочное закрепление плацдарма и проявлен­ные при этом мужество и отвагу удостоен звания Ге­роя Советского Союза.

После войны Ташмамат Джумабаев стал офицером и продолжал служить в Советской Армии. В настоя­щее время живет в городе Ош Киргизской ССР, рабо­тает в Памирском автотресте.

ГЕРОИЧЕСКАЯ ПЕРЕПРАВА

Если бы кто несведущий посмотрел в ок­тябре сорок третьего года на берег Днепра, ему, наверняка, показалось бы, что там нет ни одного живого существа — только шум набе­гающих волн да шелест лозы. Но это — обман­чивая тишина. В любую минуту она готова взорваться. Люди, затаившиеся в прибрежных зарослях, зорко следили друг за другом.

Разбитый на Курской дуге, вышвырнутый из донецких и приднепровских городов и сел, враг уже несколько месяцев откатывается на запад. Откатывается, но огрызается. Пропаган­да во всю мощь трубит о «Восточном вале». Фашисты лихорадочно подтягивают с запада свежие части, технику, днем и ночью строят укрепления на правом берегу. Гитлер приказал дать русским на Днепре такое сражение, что­бы они не смогли опомниться. А потом «доб­лестные воины фюрера» начнут наступление на Москву…

Ташмамат Джумабаев рассказывает:

— И вот мы — на берегу великой украин­ской реки. Бинокли, стереотрубы командиров внимательно просматривают каждый куст, каждый бугорок, каждую складку, каждый пу­чок камыша, и везде — каски вражеских сол­дат, дзоты, орудия, заграждения…

Перед рассветом небо заволокли тяжелые темные тучи, с запада подул холодный ветер. Днепр, тихо и спокойно плескавшийся о бе­рег, заволновался, по воде, догоняя друг дру­га, побежали гребнистые волны. Словно напу­ганные нарастающей бурей, мелко задрожали ветви деревьев, дождем осыпались пожелтев­шие листья.

Да… Положение сложное: под ураганным огнем врага нужно переправиться через откры­тый, глубокий и бурный Днепр войскам и технике. Только вперед, иного пути не было.

Я лежал в мелком окопчике, вырытом в сыром песке и думал, что нет ничего страшнее как ждать, ждать, когда же наступит минута атаки, когда раздастся команда форсировать реку, бить врага, гнать его до самой преиспод­ней…

А пока лежи, дрожи от холода и сырости, лежи, боясь приподнять голову, чтобы шальная пуля не продырявила ее.

Воспоминания унесли меня в те долгие ми­нуты ожидания далеко от линии фронта. Все прошлое, все пережитое озарилось теплым ра­достным светом. Вспомнилось родное село Таш­так, мать, отец, МТС, где я работал тракторис­том, бескрайние хлопковые поля, ароматные сады…

В армию меня призвали в сорок втором. Семь месяцев в запасном полку, и вот я — на Центральном фронте. Направили в 685-й стрел­ковый полк, действовавший в районе города Дмитриев-Льговский.

Был я командиром саперно-разведыватель­ной группы. Помню, как-то темной ночью шли мы параллельно шоссе Орел — Курск. Мимо мчались вражеские автомашины, светом фар беспрерывно принуждая нас прижиматься к земле. Пока все обстояло благополучно. Мы прошли в тыл фашистов и, заминировав боль­шой участок дороги, возвращались густым ле­сом. Не успели добраться до линии фронта, как раздался оглушительный взрыв. Я понял, что мины, расставленные нами, хорошо пора­ботали. До места дошли без особых приключе­ний, а взрыв наших мин приятно шумел в ушах еще добрый час…

В бою за Севск меня ранило осколком в ногу. Пришлось поваляться в госпитале. Это были тяжелые дни. Меня тянуло на фронт, к товарищам, к ночным вылазкам. Я знал, что мои боевые друзья в эти дни выполняли важ­ные задания. А я должен был лежать в посте­ли. Кто был в госпитале, поймет мое состоя­ние…

Наконец, отбыв требуемый медицинский срок, я вышел из госпиталя и отправился в свой полк. Потекли обычные боевые дни. Нет, эти дни назвать обычными нельзя — ведь с каждым боем, с каждым шагом мы приближа­лись к Днепру, к реке, о которой пели песни и украинцы, и русские, и я — узбек…

Мы были, как говорится, и морально, и фи­зически готовы к форсированию Днепра. Но все-таки для каждого, даже рядового солдата, переправа — сложное и тяжелое дело. А я был тогда командиром противотанкового орудия. Предстояло не только переправить на тот берег орудие и боеприпасы, но и с реки поддержать огнем плывущих пехотинцев, непрерывно бить по пулеметам, пушкам, минометам. Будем мы молчать — погибнут десятки, может быть, сот­ни наших товарищей.

Как переправить орудие? Этот вопрос вол­новал весь расчет. Одни хотели сколотить ши­рокий плот, другие предлагали поискать у ры­баков большую прочную лодку. Но все это бы­ло не то. Для плота трудно было найти столько бревен. Места тут безлесные, растет кое-где ива да тополь. А войска нахлынуло столько, что на каждое деревце по батальону придется. Да п ползти на плоту придется не быстрее че­репахи. Если погрузимся на лодку, то после первого же выстрела перевернемся и пойдем, если не мы, то наша пушечка, на дно. Да и где такую лодку найдешь?

Думал я, думал, кое-что надумал, да тут по­лучил от командира нагоняй.

— Почему медлишь? Ты что — не хочешь на тот берег переправляться?

Я рассказал, почему и плот и лодка не го­дятся. Свой план доложил. Вижу — командир остыл, задумался, по своей привычке покусы­вая нижнюю губу. Потом посмотрел на меня, рассмеялся, хлопнул по плечу.

— Молодец! О готовности доложить!

А план был простой. Взяли мы две обычные рыбацкие лодки, хорошенько подлатали их и поверху соединили настилом. В дело пошли и ворота и плетни. Отлично получилось: из ло­док грести можно, а пушечка стоит на ровном настиле прочно — бей прицельным огнем, не беспокойся.

Мы были готовы к переправе. Вскоре из штаба дивизии пришел приказ: стрелковому полку в тесном взаимодействии с артиллерий­ско-штурмовой ротой начать форсировать Днепр на рассвете 15 октября.

Я думал, что при переправе начнется суто­лока, толкучка, шумиха. Нет, все было спокой­но, тихо. Шли мы на рассвете, когда гитлеров­цы, видно, еще не очнулись от утренней дремы)

Но вот враг проснулся и началось… Пули так густо били по воде, что можно было, глядя на Днепр, подумать, будто идет град. Снаряды и мины поднимали огромные столбы воды. Гул­кое эхо взрыва неслось над рекой, отскакивало от берегов. Вот в лодку, шедшую впереди нас с группой пехотинцев, попал вражеский сна­ряд… Но порыв был так велик, что в эту ми­нуту никакая сила не могла остановить бой­цов. Лодка за лодкой, плот за плотом, группа за группой отправлялись через Днепр.

Настала очередь и нашего расчета. Ко мне подошел командир. Он был взволнован.

•— Коммунист Ташмамат Джумабаев (я не­задолго до этого вступил в партию), я верю в тебя и в твой расчет. Отомсти за ту лодку, что фашисты потопили на твоих глазах. Будь смелым и решительным. Никакой пощады врагу!

Мы крепко обнялись и, видно, каждый по­думал: «Увидимся ли?»

Возвратившись к лодкам, я увидел своих ребят, свою семерку, которым было столько же, сколько и мне — лет по восемнадцать-девят­надцать. Они сидели в лодках, у орудия, гото­вые к смертельной схватке. «Ну, — подумал я, — чем не орлы! С ними нельзя не побеж­дать».

Мы оттолкнулись от берега и тотчас же от­крыли огонь. Звуки выстрелов нашей пушки сливались с мощными звуками выстрелов из орудий слева, справа, с тыла… Над рекой стоял грохот разрывов, свист пуль, осколков, стоны, крики, ругань, скрежет уключин…

Но мои орлы не растерялись. До сих пор я вижу ясно и четко этих парней. Они действо­вали быстро, сноровисто. От каждого выстрела лодки глубоко погружались в воду, настил про­тяжно и жалобно поскрипывал. Взрывы раска­чивали наше сооружение из стороны в сторону, мешая прицельному огню. Осколки мин проби­ли борта в нескольких местах. А ребята вели наш паром сквозь завесу поднятой воды точно к цели и аккуратно посылали снаряд за снаря­дом, словно и не было под памп холодной во­ды, а вокруг — раскаленного металла.

До берега оставалось несколько метров, ког­да наши лодки ткнулись в мель. Я соскочил в воду и начал помогать расчету выкатывать орудие. Холодная осенняя вода доходила до пояса: но никто даже не поежился. Под плот­ным пулеметным огнем мы выволокли пушку на дорогой для нас берег Днепра. Ура! Поло­вина победы одержана: с нами пушка, весь наш расчет цел.

Но враг не дал нам возможности опомнить­ся: не успели мы вылить воду из сапог, как вражеские солдаты пошли в атаку. Они, вид­но, хотели сбросить нас в Днепр. Даже не око­павшись, расчет открыл огонь.

Я заметил, как из-под небольшого куста, ко­торый рос невдалеке на пригорке, застрекотал пулемет. Он бил без умолку, не давая поднять голову.

Я быстро определил прицел. Мои орлы не подкачали — одного выстрела оказалось доста­точно, чтобы поднять в воздух куст вместе с пулеметчиком.

А потом пошли часы, счет которым мы все потеряли. Наша пушка била шрапнелью по пехоте, уничтожала пулеметные гнезда, снова разила пехоту… Снова пулеметы…

Особенно удачно мы охотились за пуле­метчиками — в этот день наша пушка разме­тала восемнадцать огневых точек. Правда, по­путно разбили две, особенно досаждавших на­шей пехоте, минометных батареи.

Еще более тяжелым был следующий день. Гитлеровское командование, разъяренное тем, что не удалось сразу же сбросить в Днепр на­ши войска, ввело в бой танки и самоходную артиллерию. Специальной противотанковой артиллерии на правом берегу еще не было, и бой с бронированными чудовищами пришлось вести нашим легким пушкам.

Могу только сказать, что в этом неравном поединке мы не дрогнули. И не только устоя­ли в единоборстве с танками, а и уничтожили две машины. Первый неосторожно подставил бок, и наш наводчик влепил ему снаряд так удачно, что взорвал боеприпасы. Секунда — и в сторону полетели тяжелые куски стали. Ка­жется, разлетаясь, они побили своих же сол­дат. Мы против этого ничего не имели.

У второго танка сначала повредили гусени­цу. Он затих, чуть наклоняясь. Но танкисты там, видно, оказались упрямые — они продол­жали стрелять из пушки. Тогда мы принялись клевать снарядами башню, третьим своро­тили II ее,

И пехота, пехота… Казалось, фигуры в се­ро-зеленых шинелях и мундирах идут отовсю­ду — из каждой ложбинки, из-за каждого бу­горка, кустика. Похоже, что их перед этим на­качивали шнапсом — с такой оголтелой настой­чивостью шли они на наши боевые порядки. Несколько раз нам приходилось браться за автоматы и карабины, отбиваться гранатами.

Под вечер гитлеровцам удалось смять пе­хоту, лежавшую в наспех отрытых окопах впе­реди нас. Был момент, когда наш расчет остал­ся с противником, как говорят, с глазу па глаз. Но ни у кого из моих товарищей даже мысли не шевельнулось, чтобы отойти назад, поки­нуть боевую позицию. Да и как мы могли отойти? Нет, не могли мы на исходе сорок третьего года уступить врагу хотя бы шаг ос­вобожденной земли!

Ночью мы немного отдохнули. Утром сле­дующего дня, это было 16 октября, все нача­лось сызнова — атаки, бомбежки, взрывы мин и снарядов, свист пуль, стоны, жажда… Один за другим падали мои бойцы, мои друзья, мои братья… Но пушка жила и, так же подпры­гивая, посылала снаряд за снарядом…

И вот я остался один… Рядом, кто раски­нув руки, кто сжавшись в предсмертной судо­роге, лежал весь расчет. Нет, я был не один — была еще жива пушка, а в ящиках оставались снаряды. Я подтащил их поближе к орудию, открыл затвор, заложил снаряд, выстрелил, снова взял снаряд… Можно было не пользовать­ся прицелом — вражеские солдаты были на виду.

Не помню, сколько так продолжалось — ми­нута, час, два… Снаряды кончились. Я взял­ся за автомат. Диск был пустой. Гранаты кон­чились еще раньше. Все. Смерть…

Фашисты уже обтекали пашу пушку с бо­ков, зашли в тыл. Вот несколько солдат, по­черневших, пьяных, кинулись к пушке. Я нич­ком лег среди убитых товарищей и застыл. Я был так измучен боями, смертью друзей, что и сам, пожалуй, мало чем отличался от мертвых. Шаги, гортанный голос все ближе и ближе. Не утерпел — посмотрел из-под рес­ниц: шесть вражеских солдат ходят по нашей огневой позиции. Я лежу тихо, не шелохнув­шись, как настоящий труп. Гитлеровцы долго осматривали орудие, о чем-то переговарива­лись. Один из них бесцеремонно пнул меня ногой, приставил к затылку автомат и крикнул:

— Рус, рус, встать!

Я не шевелился. Подошел еще один сол­дат п тоже стал ширять автоматом. Ударив меня несколько раз, они снова отошли к пушке.

Я лежал, тая дыхание, боясь нечаянно ше­вельнуться. Только уши были открыты — вся моя жизнь была в звуках. Вот фашисты громко загалдели. Потом чей-то голос скоман­довал, они закряхтели. Я приоткрыл один глаз. Гитлеровцы катили нашу пушку. Я ос­тался лежать: иного выхода не было. Что мог сделать я, измученный, безоружный?

Когда стемнело, я, напрягая все силы, по­полз к берегу, туда, где на узкой полосе бы­ли наши. Друзья по батарее, увидев меня, ах­нули — видно, я имел не особенно бравый вид. Потом узнал, что еще днем, когда смолк­ла пушка, нас уже считали мертвыми. Вызвал командир, обнял. Всегда суровый, жесткий, он сегодня был взволнован.

— Слушай, Джумабаев, за отвагу и храб­рость мы представили тебя и твоих друзей к званию Героя Советского Союза. Вы выполни­ли свой долг перед Родиной, свой священ­ный долг.

Я ответил как положено по уставу:

— Служу Советскому Союзу!

И, помолчав, добавил:

— Разрешите пойти за пушкой, отбить ее?

— Идите сначала спать. На рассвете нач­нем атаку.

Я откозырял и пошел спать.

А утром был бой. К вечеру мы не только отбили потерянные вчера позиции, но и вор­вались во вражескую оборону.

Я все время искал свою пушку и, наконец, увидел ее. Возле нее возились два фашиста. Я подобрался к ним с тыла и так осторожно, тихо, что они, увлекшись, не заметили меня. А потом крикнул: «Хенде хох!». Видели бы вы, какие глаза сделались у гитлеровцев, как перекосились их лица! Кажется, это они тог­да автоматом тыкали мне в затылок. Я их от­правил туда, куда следует. Так было нужно.

Подоспели товарищи, мы повернули пуш­ку Дулом на запад. Она хорошо поработала в тот день, родная пушечка: два танка, пять пу­леметных точек и сотни полторы мертвых сол­дат — вот итог дня. Это была священная месть за моих друзей.

На этот раз ничто не могло остановить на­ше наступление. Гитлеровцы побежали.

Вскоре меня вызвали в штаб полка. Ко­мандир, крепко пожав руку, поздравил с выс­шей степенью отличия — званием Героя Совет­ского Союза.

Вот так я сражался в течение тех трех дней у днепройских круч. Конечно, все под­робности вспомнить трудно, но главное, что осталось в памяти, что времени не удалось стереть, происходило именно так.

С. САСЫКВАЕВ