Конкин Григорий Ефимович

Григорий Ефимович Конкин родился в 1911 году в селе Покровка Джеты-Огузского района Иссык- Кульской области Киргизской ССР в бедной крестьян­ской семье. Русский. До войны трудился в колхозе. В июле 1941 года был призван в Советскую Армию. В конце августа ушел на фронт и стал солдатом 316-й стрелковой дивизии. Рядовой. Стрелок.

Сражался под Москвой в числе 28 гвардейцев- панфиловцев, защищавших подступы к столице в рай­оне Волоколамского шоссе.

В бою 16 ноября 1941 года совершил бессмертный подвиг при сдерживании натиска 50 вражеских тан­ков у разъезда Дубосеково. За проявленные доблесть, героизм и мужество 21 июля 1942 года посмертно удос­тоен звания Героя Советского Союза.

Имя Г. Е. Конкина увековечено и будет жить в сердцах советских людей. В городе Фрунзе на прос­пекте «Молодая гвардия» на Аллее Героев-киргизстанцев установлен бюст и мемориальная доска, село Калиновка в Джеты-Огузском районе переименовано в Конкино.

РУБЕЖ БЕССМЕРТИЯ

Бомбардировка, минометный и артиллерий­ский обстрел продолжались уже второй час. Вздымались над окопами перемешанные со снегом багрово-черные хлопья земли, падали, как подкошенные, на стылую землю хрупкие подмосковные березки.

Вдавливая свое крупное тело в узкую ни­шу траншеи, Григорий Конкин успевал между взрывами взглянуть на друзей. Они были справа и слева, правда, не так близко, как хотелось бы и как просила томительно ноющая ожиданием решительного боя душа, но все же были. Родные и близкие.

Он прозевал этот миг, когда на кромку непотревоженного белого поля выползли пер­вые угольно-черные громадины, он лишь ус­лышал требовательный голос Клочкова: «Тан­ки! Приготовить гранаты и бутылки!» —и не­вольно бросил взгляд на горизонт.

Да, это были вражеские танки. Неуклюжие, угловатые, приземисто-широколобые.

Григория окатил острый холодок и потек за ворот, по спине.

Их было много, надвигались они веером, угрожающе покачивали стволами пушек, и ни один из них нельзя было пропустить.

Это был 147-й день войны и последний день его жизни.

А в далекой прииссыккульской деревне Калиновке уже близился полдень, и в доме Гри­гория Конкина пекли пироги, чтобы отметить двухлетие дочери Антонины. И что-то будто бы отозвалось в этот миг в солдате, и еще сильнее защемило его истосковавшееся по близким сердце.

Призывали его в июле. В Алма-Ате, где формировалась 316-я стрелковая дивизия, его определили рядовым в третье отделение пер­вого взвода второй роты второго батальона 1075-го стрелкового полка. С той поры прошло немногим более четырех месяцев, минуты про­щания с женой Ольгой и детьми помнились от­четливо и не забывались. Отчетливо помнилось и все то прошлое, что было его далеким дет­ством и менее далекой юностью. И с особен­ной трепетностью все вспоминалась и вспо­миналась его первая встреча с Олей…

Крестьянский сын, с восьми лет начавший работать по найму, он хорошо усвоил, что такое труд подневольный. Хозяин, у которого батрачил Григорий, привязывал его, мальчиш­ку, к седлу — так надежнее, не свалится, если заснет, —  и часами заставлял гонять лошадь с бороной по свежевспаханному полю. Немели ноги, тело деревенело, саднило в спине, расте­кались кровавые круги в глазах, а долгий из­нурительный день все не кончался.

Однажды, обессиленный и одуревший от вовсе не детского напряжения и духоты, он не справился с заупрямившейся лошадью, в серд­цах резче обычного рванул повод. Попятив­шись неожиданно, лошадь запуталась в сбруе и повалилась на бок, едва не изуродовав пар­нишку. Но жалости к нему не было. Дав Григорию подзатыльник, хозяин успокаивал коня.

В 1928-м, когда исполнилось семнадцать, отец взял его на базар, и вечером они верну­лись, ведя в поводу собственную лошадь. По­нурую, взъерошенную, но свою.

Да, жизнь налаживалась, это почувствова­ли все. Еще через несколько лет километрах в двадцати от родной Покровки появилось но­вое село Калиновка — усадьба вновь организо­ванного специально для безземельных колхоза имени Чапаева, и Конкины, сдав лошаденку и бричку, стали его полноправными чле­нами.

Работы Григорий не чурался, делал добро­совестно все, что поручали. Пахал и сеял, как и отец, строил дороги на горные пастбища, но больше всего любил плотничать. Ощущение легкости послушного топорика в руке было для него самым приятным ощущением.

Да в этом, наверное, и был его главный крестьянский талант, который он открыл для себя вовсе нечаянно, когда вдруг потянуло переоборудовать колхозную молотилку. И пе­реоборудовал, всем понравилось, и было отме­чено, что работать на ней стало легче и удоб­нее.

Окрыленный успехом и ценным подарком правления, вскоре он уже носился с идеей пе­реносных кормушек и убедил, что они нужны. Потом принялся строить легкие разборные домики для чабанов.

Он жил спокойно и уверенно на своей зем­ле, наконец-то познав свободного труда, и стылых подмосковных жертвовать ради этой детей, если уж не для

Отец его, старый солдат

Ефим Савельевич, всегда учил сдержанности, но умел при необходимости и рисковать. Как- то на пути в Джеты-Огуз дорогу им прегра­дили бандиты.

— Спокойно, не егозись, —предостерег Гри­гория отец. — У нас им поживиться нечем, не будем связываться.

И действительно, окинув бегло их бричку и лошаденку, бандиты расступились.

Но в другой раз, услышав перестрелку под крутым берегом озера и призывы о помощи, отец сорвался с телеги и с криком «Окружай их! Бери живьем!» азартно бросился на вы­ручку оказавшимся в западне молодым погра­ничникам. И вовремя бросился, расчетливо, хотя и был безоружным. Не только спас жизнь ребятам, но и помог задержать нескольких бандитов…

Канонада утихла, танки упрямо лезли к их высотке. Напряжение в траншее достигло предела, Григорий это чувствовал, а мысль его все улетала и улетала куда-то. Удобнее укла­дывал на бруствер винтовку земляк Григорий Петренко. Зажав гранату в руке, будто зас­тыл каменным изваянием Иван Москаленко. Еще дальше, едва высунувшись из траншеи, замерли, как перед броском, Григорий Шемя­кин и Николай Ананьев.

С этими людьми его связывало не просто землячество, связывали самые крепкие и са­мые святые узы боевого братства.

Уже в конце августа по пути на Ленин­градский фронт у станции Угловка их эшелон был атакован с воздуха, и им пришлось прий­ти друг другу на выручку. Разгружались в Боровичах под проливным дождем, отмахали без малого сто километров и вместо передо­вой, куда так стремились, в составе 52-й ар­мии оказались резервом Ставки Верховного Главнокомандования.

Но долго бездействовать им не пришлось. 10 октября, в разгар подготовки фашистами второго генерального наступления на Москву, дивизия была переброшена в район Волоко­ламска и уже 14 октября вступила в бой.

За этот минувший месяц Григорий познал и горечь первого отступления — двое суток упорно сражаясь за город, 27 октября к вечеру они все же вынуждены были отступить, и пер­вую радость опьяняющего успеха, усиленную сообщением о параде наших войск 7 ноября на Красной площади.

Танки были совсем близко, минута-полто- ры и можно забрасывать их бутылками и гра­натами. Теперь он уже ничего не слышал и не видел, кроме наползающего лязга гусениц и намалеванных на броне ненавистных кре­стов.

Сердце учащенно билось и временами буд­то замирало. Подтаивал под щекой мягкий, голубовато-серый снежок.

Что вспоминалось ему в эту последнюю минуту жизни 16 ноября 1941 года? То, что дочурке Тонечке сегодня исполнилось два го­да и что жена по заведенному обычаю уго­щает всех ребятишек мягкими запашистыми пирогами, наваленными горой на столе? Или то, как он впервые подошел к ней на покосе и помог наладить косу, заливаясь краской не­ловкости и стараясь не встретиться с ней жар­ким взглядом? Этого теперь уж никому не дано узнать. Но то, что не мог он этого не вспомнить и не мог не унестись своевольной мыслью в родную Калиновку, не мог не прой­тись по новеньким скрипучим половицам, которые перестилал перед самым уходом на вой­ну с сыновьями Николаем и Анатолием, у же­ны его Ольги Семеновны сомнений не было до самой последней минуты. А предчувствие женщины-матери — это самое великое пред­чувствие на земле. Не верить ему нельзя.

И снова мелькнула вдали знакомая фигура политрука, хлопнула под гусеницей враже­ской машины первая граната.

— Ну давай! Давай! Иди скорее, вражина, — говорил, стиснув зубы, Григорий. — По­смотрим, чья возьмет.

Будто бы раздумывая, танк с крестом на броне слегка шевельнул тупой мордой с не­длинным хоботом пушки, но тут же опять на­брал обороты.

И снова, теперь уже слева, послышался резкий хлопок гранатного взрыва. Еще одна бронированная махина замерла, словно ткну­лась в невидимое препятствие.

Короткими очередями бил из пулемета по разбегающимся танкистам Шепетко, дым и смрад несло по траншее. Все кругом гудело, выло, визжало. Все содрогалось от взрывов и стонало.

Матово поблескивали отполированные о снег и землю траки вражеской громадины. Ес­ли пропустить, она пойдет дальше. И прогре­мит своими лязгающими стальными сочлене­ниями по той самой площади, где всего десять дней назад шел так взволновавший их парад наших войск и над которой, усиленный рупо­рами, разносился столь знакомый миллионам людей спокойный, уверенный в себе и в них, солдатах Отчизны, голос.

Нет, он не должен пройти. И не пройдет. Лучше умереть, чем пропустить.

Глаза слепило от напряжения. Что-то буд­то колыхалось, колыхалось совсем близко, как на волнах голубого вечернего Иссык-Куля. Не хотелось верить, что все серьезно — война и смерть, что это не во сне, а наяву.

И не хотелось умирать…

Пулеметные очереди прошивали воздух над головами, впивались в снег совсем рядом, а рука, сжимающая бутылку, все ощутимее на­ливалась силой. И твердела его крестьянская рука, как твердела привычно, едва ложилась на ручки плуга.

Он должен это сделать. Сделать уверенно и надежно.

Танк был метрах в пятнадцати.

«Пора!» — скомандовал себе Григорий и, прищурив глаза, изогнулся в броске.

Звона стекла он ждал долго. Наверное, дольше, чем само приближение танка. Но услышал, несмотря на рев мотора, взрывы и посвисты пуль. И, наверное, услышал бы во сто крат более оглушительном хаосе, услышал, оказавшись сейчас вовсе глухим.

Жадно потекла по заиндевелой броне ог­ненная струйка его святой мести. Тонкая, та­кая неустойчивая будто. Но расползающаяся и расползающаяся. Смертельно поразившая врага.

Поле недавно еще, каких-то минут пят­надцать назад, ровное, белое, как вспушенная вата, лежало перед ним все развороченное, измятое, издавленное гусеницами. Оно дыми­лось и словно корчилось от нанесенных ему ран.

Через траншею, победно ревя мотором, пе­реваливала еще одна громадина. Но тут же, словно из-под нее, поднялся другой Григорий, Григорий Петренко. Раздался взрыв гранаты. Чудище с крестами на броне дернулось, раз­вернулось на уцелевшей гусенице и окатило Петренко пулеметным ливнем. Повалился Петренко. Медленно и навсегда.

Лежали, неестественно разбросав руки на бруствере, Емцев и Трофимов.

А пулеметный ливень пошел, пошел по траншее, захватил и его своим горячим кры­лом. И померкло в глазах Григория. Что-то остро и глубоко вошло в него, взорвалось ми­риадами ослепительных искр…

Понеся большие потери, враг отступил, но ненадолго. Скоро новая, еще более густая ла­вина стальных чудищ с крестами, редкая цепь автоматчиков двинулись на высоту «251,0». И снова, уже овеянные славой и бессмертием, встали на его пути герои-панфиловцы. Все 28. Живые и мертвые. Потому что и мертвые в этот решительный час боя воодушевляли своей героической смертью живых.

Через некоторое время в село Калиновка Джеты-Огузского района пришло письмо.

«Вам, дорогой подруге Героя Великой Оте­чественной войны Конкина Григория Ефимо­вича, командиры и политработники части, где служил Ваш муж, шлют свой пламенный гвар­дейский привет, — писали командир части пол­ковник Карпов и военком, батальонный ко­миссар Мухамедьяров. — Вместе с Вами, до­рогая Ольга Семеновна, мы разделяем скорбь по поводу преждевременной смерти Вашего мужа и нашего боевого товарища, Конкина Григория Ефимовича, светлый образ которого навечно останется в нашей памяти.

Тяжела наша утрата, но за каждую кап­лю священной для нас крови фашистские из­верги заплатят потоком своей. Мы беспощад­ны, и ни один оккупант не уйдет с нашей зем­ли живым».

В колхозе имени Чапаева шел сев, и на общеколхозном митинге земледельцы обещали закончить все полевые работы досрочно. Па­хари Иван Светлопузов и Владимир Пышкин, когда-то начинавшие работать под руководст­вом Григория Конкина, поклялись работать каждый за двоих.

«Идешь на фронт, будь настоящим солда­том, наказывал я Григорию на прощанье, — делился своими воспоминаниями в те дни в об­ластной газете отец Григория Ефим Конкин. — Бей проклятых фашистов, пока будут силы, уничтожай их, гадов! А чуть что, Гриша, жи­вым в руки не давайся. Мой сын выполнил этот наказ. Вместе со своими товарищами он храбро дрался против вражеских танков и не пустил их к Москве. Гриша погиб смертью героя, не спасовал, возвысил мою старость. Я горжусь его боевыми делами. У меня еще два сына находятся в действующей армии: Андрей и Иван. Андрей недавно прислал письмо и пи­шет, что поправился после ранения, снова идет мстить за брата.

А мы, старики, будем трудиться за них тут, на земле».

Не дождался старый солдат своих сыно­вей…

В апреле 1975-го Калиновку переименова­ли в село Конкино, имя Героя присвоено на­чальной школе и одной из улиц в районном центре Покровка, моря и океаны бороздит теп­лоход «Г. Е. Конкин».

И род его не оборвался. Старший сын Ни­колай работал председателем родного колхоза, его труд отмечен высокими правительственны­ми наградами, сейчас возглавляет Ирдыкский сельский Совет. Другой сын, Анатолий, так же остался верен земле и отцовскому долгу. Он трудится в родном колхозе механизатором.

Дом их отчий в августе 1964 года посетил первый космонавт планеты Ю. А. Гагарин и сфотографировался на память с сыновьями и дочерью Героя-панфиловца.

А. СОРОКИН