Москаленко Иван Васильевич

Иван Васильевич Москаленко родился в 1912 году в селе Георгиевка Курдайского района Казахской ССР в крестьянской семье. Украинец. Рано лишившись от­ца, трудился в колхозе, оказывая помощь матери в со­держании семьи.

До призыва в армию в течение восьми лет работал счетоводом в отделениях связи Иссык-Кульской обла­сти. В первые дни Великой Отечественной войны ушел на фронт. Рядовой. Стрелок. Отважный воин мужест­венно сражался под Москвой в составе 316-й стрелко­вой дивизии.

В боях под Москвой совершили бессмертный герои­ческий подвиг легендарные панфиловцы, защищавшие подступы к столице в районе Волоколамского шоссе. В бою 16 ноября 1941 года при отражении натиска 50 вражеских танков у разъезда Дубосеково И. В. Моска­ленко проявил беспримерную храбрость, железную выдержку и величие духа. Он погиб в неравном бою в числе других панфиловцев, преградив путь на Москву

За проявленные доблесть, мужество и героизм 21 июля 1942 года ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

СМЕРТЬЮ СМЕРТЬ ПОПРАВ

До Москвы отсюда ровно 118 километров. Разъезд Дубосеково. Холмы. Перелески. От­крытое поле.

Много полей в России. Но есть такие, кото­рые определяют не только данную местность, но безмолвно говорят о мужестве народа, издалека доносят до нас отзвуки событий, оставшихся в истории навсегда.

Куликовское поле. Бородино. И вот это, у Дубосеково. Поля боевой славы, несгибаемой стойкости народной.

Открытая снежная равнина. Морозный ноябрь 1941 года. И окопы, в которых ждут врага гвардейцы-панфиловцы. Это их послед­ний рубеж, потому что дальше отступать нель­зя. Совсем немного до Москвы — встань здесь тверже железа, накрепко, бесповоротно. Зак­рой столицу своей грудью.

Так думали 28 советских бойцов. В тот день 16 ноября они еще никому не были из­вестны. А потом вошли в песни и поэмы, стали легендой.

Весь мир знает их под единым именем — двадцать восемь. Но у каждого была своя био­графия. Своя довоенная жизнь, профессия, семья.

Никто из них не был кадровым военным и вряд ли мечтал когда-либо о ратных подвигах. Колхозники, рабочие, служащие… Вчиты­ваешься в короткие строки их жизнеописаний

—     ничего особенного. До войны жили в Казах­стане, в Киргизии. А Ивана Васильевича Мос­каленко своим, родным считают по праву в обеих братских республиках.

Родился он на казахстанской земле, в селе Георгиевка, в крестьянской семье. Когда гря­нула Великая Октябрьская социалистическая революция, Ване исполнилось пять лет.

— Ну, Иван,— поднял сына на руки отец.

—    Жизнь начинается совсем другая. Очень да­же интересная жизнь.

Но недолго пожил Василий Москаленко. Тяжелая подневольная работа на кулаков под­точила силы раньше времени. Через два года провожали Ваня с матерью отца в последний путь.

Семь лет — ему бы только бегать за селом с ребятами наперегонки, но безоблачное дет­ство со смертью отца кончилось разом. Теперь Иван, как взрослый мужчина, вставал еще в сумерках и шел помогать матери, уже хлопо­тавшей во дворе. Хозяйство у них было скром­ное — куры, утки да гуси, но заботы требовало большой. Так вырабатывалась у Ивана привыч­ка к труду каждодневному.

— Вот он, мой мужик, — скажет порой мать и заплачет.

А потом не стало и ее. Заболела да к докто­ру не пошла, думала — обойдется. Но скрутило ее крепко, не отступилась смерть. Остался Иван один.

Вступил он тогда в тот юношеский возраст, когда беды и несчастья, стерегущие человека, переживаются сравнительно легко. Вокруг бурлит молодая радостная жизнь, и верится, что только хорошее будет впереди, не надо лишь хандрить.

Конечно же, Иван Москаленко имел свою мечту. Кого из парней в те тридцатые годы не манило высокое голубое небо? Девятый съезд ВЛКСМ кинул боевой клич «Комсомолец — на самолет!» Юноши и девушки записывались в аэроклубы и планерные училища, готовили себя к службе в Военно-Воздушных Силах Красной Армии.

В свои восемнадцать лет Иван переехал во Фрунзе, поступил на бухгалтерские курсы, а вечерами стал посещать планерную школу. И тут подкралась коварная болезнь — малярия. Несколько дней метался Иван в горячке па больничной копке, а когда кризис миновал, врачи объявили свой приговор: летать в небе ему теперь нельзя, здоровье не позволит.

И он с еще большим упорством уселся за гроссбухи, учился сводить дебет с кредитом. После окончания курсов направили молодого бухгалтера на юг, в Караван. Там он познако­мился со своей будущей женой Еленой Федо­товной. Она училась на счетовода, интересы были общие, да и нравились друг другу. Мно­гие принимали Ивана и Лену за брата и сест­ру. Светловолосые, сероглазые, они и впрямь были очень схожи. Но роднило их, конечно, куда более важное — одинаковый взгляд на жизнь.

— Понимаешь, Лена,— говорил иногда Иван,— на нас, счетных работников, некоторые с какой-то усмешкой смотрят: мол, зарылись в цифрах и головы-то не поднимут. А я тебе так скажу: Ленин что писал? Социализм — это учет. Вот и считай, нужные мы люди или нет.

Специальность свою Иван Васильевич ува­жал. Не чужие деньги приходилось считать — народную копейку, и задача эта важная, настоя­щее государственное дело. Порой дотошная скрупулезность бухгалтера вызывала раздра­жение у руководства.

— Эх ты, бумажная душа,— и такое прихо­дилось слышать.

А он пропускал мимо ушей упреки и обид­ные слова. Он знал одно: его поставили кон­тролировать хозяйственную деятельность уч­реждения и главное, чем надо руководство­ваться — это порядок в делах. Так что поссо­риться иной раз с начальством не столь уж и большой грех, не было бы ущерба государст­венной казне.

— Характер у него стойкий,— говорили об Иване Васильевиче сослуживцы.

Возможно, по отношению к бухгалтерской профессии — это наивысшая похвала.

Потом переехали они в Прииссыккулье. Сна­чала в Чаткал, затем в Покровку. Там Иван Ва­сильевич работал в районной конторе связи, по выходным с утра частенько отправлялся на ры­балку. Вместе с женой любил взбираться на ближайшие пригорки, откуда открывалась вся ширина замечательного озера. Спокойно и ти­хо было вокруг. Так же текла их жизнь, вроде бы, никаких особых событий. Но когда родился первенец Геннадий, Иван Васильевич устроил в доме настоящий праздник. Пели и плясали и тосты хорошие говорили. Кто-то из знакомых принес патефон с пластинками.

Одна песня встревожила душу. Она словно напоминала, что в мире неспокойно и что на­зревают грозные времена.

Если завтра война, если враг нападет,
Если темная сила нагрянет,— Как один человек, весь советский народ За свободную Родину встанет.

Пришел 1941 год. В теплое и долгое июнь­ское воскресенье они услышали по радио — война! Здесь, на берегах Иссык-Куля, все по- прежнему дышало миром, а там, на западных границах, уже лилась кровь и гибли погранич­ники, сражаясь с превосходящими силами фа­шистских орд.

Его призвали 12 июля. Иван Васильевич обнял жену, поцеловал сына. Все село вышло провожать мобилизованных. Он не сказал Еле­не: «Прощай!» Он не думал о смерти. Когда машины двинулись за околицу, крикнул: «До встречи!» Таким — уверенным в себе — она его и запомнила.

Сохранились всего четыре письма, прислан­ные Иваном Васильевичем. «Геночка, сыночек, каждый день вижу тебя во сне. Расти боль­шим, свидимся — расскажу, какая она война». А жене все сказала одна строчка из последнего солдатского треугольника: «Курю и седею». Только и всего. Длинных слов не любил, при­вык выражаться кратко.

Их 316-я стрелковая дивизия под командо­ванием генерал-майора Ивана Васильевича Пан­филова заняла оборону на Волоколамском на­правлении и 14 октября вступила в бой.

Враг рвался к столице. Гитлеровские гене­ралы уже лелеяли надежду провести празднич­ный парад в поверженной Москве. Но в их расчеты не входило то мужество и то упорство, с какими защищали Москву советские воины. 5 ноября газета «Известия» писала: «Поистине героически дерутся бойцы командира Панфи­лова. При явном численном перевесе, в дни са­мых жестоких своих атак враг смог продви­гаться только на полтора-два километра в сут­ки. Эти два километра давались ему очень до­рогой ценой».

В октябре первое генеральное наступление врага захлебнулось. Гитлеровцы стали гото­виться к новому. Оно началось 16 ноября. У разъезда Дубосеково оборону держали красно­армейцы второго взвода четвертой роты 1075-го полка. Двадцать восемь человек во главе с по­литруком Клочковым. Был среди них и Иван Васильевич Москаленко.

В атаку на их позиции пошли вражеские автоматчики. Без выстрелов. Сомкнутыми ше­ренгами. Как на параде. Они думали, что наши бойцы не выдержат, побегут или же сдадутся. И тут застрочил пулемет — прямо по насту­пающим. Залегли фашисты, выжидают. Издале­ка появились двадцать танков, за ними шла пе­хота.

— Ну, Иван, началось,— сказал Николай Болотов.

Москаленко сжал в руке противотанковую гранату, ждал, когда стальная махина подойдет поближе.

Этот бой описан не один раз. Геройски сра­жались с врагом панфиловцы. Обливались кровью, падали замертво в снег — но продол­жали биться живые.

Все меньше и меньше их. И сил нет уже держаться. Перед окопами дымились танки и лежали убитые фашисты, но передышки не бы­ло — враг приступил к новой атаке. Теперь тридцать танков упрямо шли на позицию взво­да, а их оставалось всего 15 человек.

Кончились у Ивана Москаленко патроны, нет гранат. Только две бутылки с зажигатель­ной жидкостью. Прямо на его окоп двигался танк, и боец поднялся ему навстречу. Послед­ний шаг в жизни — шаг в бессмертие.

Двадцать восемь не отступили. Они оста­лись на своем рубеже.

Холмы. Перелески. Снежное поле — поле воинской славы и доблести.

…В двухстах метрах от железнодорожной платформы разъезда Дубосеково, у поросших кустарником окопов, виден еще издали гранит­ный памятник, к которому ведет аллея моло­дых лип. Сюда приходят советские люди, что­бы отдать дань уважения лучшим сынам на­рода.

А во Фрунзе на проспекте Молодой Гвар­дии установлены памятники киргизстанцам, принявшим бой у Дубосеково. Теперь они на­вечно рядом, как и в тот далекий ноябрьский день сорок первого.

Скульптор изобразил Ивана Москаленко в момент наивысшего напряжения духовных сил. Открытое простое лицо, гордый поворот головы — решимость во всем облике.

О них слагают стихи, поют песни. Вечно будет жить в памяти народа подвиг двадцати восьми.

В. НИКСДОРФ