Роденко Константин Герасимович

Константин Герасимович Роденко родился в 1923 го­ду в городе Ташкенте. Русский. Комсомолец. До войны жил вместе с матерью в селе Ленинполь Ленинпольского района Киргизской ССР. На фронтах Отечествен­ной войны с 1944 года. Командир орудия артилле­рийского полка, сержант.

Воевал на 1-м Прибалтийском фронте в Земландской группе войск. Исключительную храбрость и на­ходчивость проявил в сражении на подступах к Ке­нигсбергу.

19 апреля 1945 года за отвагу, мужество и личное геройство, проявленные в боях с гитлеровскими окку­пантами, Константин Герасимович Роденко был удос­тоен звания Героя Советского Союза. За боевые заслу­ги в годы Великой Отечественной войны награжден орденом Красного Знамени и медалью «За отвагу».

После войны демобилизовался из рядов Советской Армии. В настоящее время проживает в городе Таш­кенте, пенсионер.

У СТЕН КРЕПОСТИ

Апрель 1945 года в Восточной Пруссии вы­дался туманным и промозглым. Висел между небом и землей мелкий моросящий дождь, с ночи почву прихватывало холодом, в белесых туманах растворялись деревья и тонули крас­ные крыши домов. Дул с Балтики резкий про­низывающий ветер, и даже в землянке было трудно согреться. Вода, казалось, пропитала все вокруг.

Кратковременное затишье на передовых по­зициях обещало всего лишь небольшую пере­дышку перед решительным наступлением на Кенигсберг, крепость из железобетона.

Войска 3-го Белорусского фронта все туже и туже стягивали кольцо вокруг города и го­товились к решительному штурму. Все — и генералы, и рядовые бойцы — понимали: про­сто так врага не возьмешь. Три мощные оборонительные линии опоясывали Кенигс­берг. Подходы наступающим преграждали трехэтажные железобетонные форты, окру­женные двадцатиметровым противотанковым рвом глубиной в семь метров. А в пространст­ве между фортами — доты, бункера, замаски­рованные танки и самоходные установки.

Наше командование сосредоточило на под­ступах к крепости немало техники. Стояли на полевых аэродромах тяжелые бомбардировщи­ки, готовилась бить по заранее намеченным целям дальнобойная артиллерия. Но все хо­рошо понимали: тщательную подготовку к штурму надо подкрепить отвагой, героическим порывом воинов, их решимостью победить.

Ночью в артиллерийском полку зачитыва­ли обращение Военного Совета и политуправ­ления фронта.

Командир орудия сержант Константин Ро­денко слушал чеканные, волнующие слова, словно обращенные лично к нему: «Смелее атакуйте вражеские доты, выкуривайте фа­шистов огнем из бетонных нор, ломайте со­противление врага, жгите его танки и само­ходки, уничтожайте его живую силу. Вперед, товарищи, на штурм Кенигсберга!»

Замполит полка закончил читать, оглядел командиров орудий.

— Может, кто-то хочет высказаться?

— Я скажу, — поднялся Константин. — Я так скажу: будем биться с проклятым фашис­том так, чтобы он нашел здесь, в этой кре­пости, гибель свою. Я и мой расчет так настрое­ны: себя не пожалеем, а задачу выполним!

— За Веру и Надю скажи, — посмотрел на Константина сержант Сергей Обухов.

— И скажу, — стиснул зубы Константин. — За всех наших людей, угнанных в неволю, бу­дем бить фашистов. За девушек наших…

Совсем недавно заняли они какую-то поме­щичью усадьбу. И вдруг Сергей закричал: «Ребята, сюда быстрее, смотрите-ка, что здесь!» Там у крыльца лежали цепи и наручники. А на стене скотного двора увидели солдаты то­ропливую надпись: «Дорогие братья! Завтра нас угоняют дальше. Идти уже нет мочи, и жизни нет. Спешите освободить нас. Вера, Надя. Мы из Полтавы».

Бойцы стояли и молчали. Как будто бы­ли виновны в том, что шли с боями сюда, в Восточную Пруссию, слишком медленно — и вот опоздали.

— И слезы этих девчат тоже в счет фаши­стам поставим, — сказал тогда Константин Роденко.

А сейчас, оглядев друзей-товарищей, он по­вторил, словно клятву: «Задачу свою выпол­ним!» и понял, что все горят одним жела­нием — быстрее в бой.

Бой обещал быть жарким, но сержант был уверен в каждом бойце своего расчета, знал, что на любого можно положиться. И навод­чик Михаил Губайдулин, и заряжающий Ни­колай Соков, и замковый Петр Ус — все они воевали плечом к плечу с октября 1944 года, шесть месяцев, но у военного времени сов­сем другой отсчет, так что они, считай, друг с другом будто всю жизнь были.

— Знаешь, Миша, — сказал сержант на­водчику, все может быть. Давай, на всякий случай, обменяемся адресами.

Губайдулин улыбнулся не очень весело:

— А какой у меня адрес? Уфа, детский дом. Просто и понятно.

— Ну, а мне в Киргизию писать. Ленин- ноль — так село называется. В Таласской до­лине. Морковкиной Зинаиде Петровне. Мать. Весточки будет ждать.

. Они пожали друг другу руки, будто про­щались надолго, но скорее всего скрепляли этим рукопожатием свою дружбу и единое желание — сражаться у стен Кенигсберга, не жалея сил и не отступая ни на шаг.

В шесть утра земля задрожала от гула тысяч орудий и минометов. Так началась арт­подготовка, а в полдень войска пошли на штурм неприятельских укреплений.

Фашисты отчаянно сопротивлялись. Бои шли за каждый метр земли. Отступив, гитле­ровцы, спустя какое-то время, переходили в контратаки. Сражение не утихало ни на ми­нуту. Днем горы дымных облаков, толкаемые взрывами с земли, поднимались к небу, а ночью пламя озаряло небосклон. Наши артил­леристы получили приказ: «Действовать дерз­ко, не останавливаясь перед выездом на от­крытые позиции впереди пехоты».

Сержант Роденко со своим орудием слов­но искал самого опасного места. Прямо на них шли автоматчики при поддержке двух тан­ков.

— Поближе, поближе подпускайте, — шеп­тал Роденко, а потом взмахнул рукой. — Огонь!

Удар оказался метким, первый же снаряд разворотил «тигру» бензобак, и стальная ма­хина вспыхнула ярким факелом. Экипаж от­крыл люк, бросился бежать, но далеко фа­шисты не ушли, орудие накрыло их осколоч­ным снарядом.

Одна вражеская контратака сменяла дру­гую — никак не хотели фашисты смириться с потерей укрепленного рубежа северо-запад­нее Кенигсберга.

Опять впереди показались «тигры». Кон­стантин смахнул пот с лица, поправил реме­шок каски — спокойно, только не надо торо­питься. И тут прямо возле их орудия разор­валась мина, брызнули во все стороны оскол­ки, сержант пригнулся и увидел, что навод­чик Губайдулин упал и не поднимается. А танки надвигались все ближе и ближе.

— Миша! — окликнул наводчика коман­дир.

Молчит. Не слышит. Контузило, а, может быть, совсем…

Сержант метнулся к ящику, схватил бро­небойный снаряд и, откинув клин затвора, зарядил пушку. В панораме прицела он уви­дел, как танк начал разворачиваться и тут же нажал на спусковой рычаг.

Есть! Попал! «Тигр» завертелся на одном месте, загораживая путь остальным танкам.

Наши орудия и слева, и справа били по цепям автоматчиков, которые наступали под прикрытием танков — и фашисты отошли, но через какое-то время снова с отчаянным упор­ством бросились вперед.

Кончились у Роденко снаряды. Он повел огонь из автомата. Но и патроны были на ис­ходе. Словно почувствовав это, гитлеровцы поднялись во весь рост и побежали к заглох­шей пушке и этому отчаянному русскому, ко­торый никак не хотел покидать своей пози­ции.

—• Врешь! Не возьмешь! — сжал губы Константин и вырвал чеку гранаты. Взрывом оглушило и тут же задело вражеской пу­лей —• он упал, потеряв сознание.

Очнулся. Неподалеку — трупы фашистов, валяется автомат с диском. Подполз, взял: и вражеское оружие сгодится. И когда снова увидел фашистов, поднявшихся в очередную атаку, дал очередь по этой ненавистной цели.

Два дня непрерывных боев. Константин Роденко даже после ранения не ушел с пере­довой. Подвезли боеприпасы, и он снова без устали бил по фашистам, пытавшимся выр­ваться из обреченной крепости. Четыре стан­ковых пулемета уничтожил он метким огнем, разбил наблюдательный пункт и два орудия.

Пришлось стрелять и прямой наводкой и даже участвовать в рукопашной. Казалось, гитлеровцев было больше, но они не могли устоять перед бесстрашием бойцов, которых повел сержант в атаку.

Семерых они взяли в плен — небритых, грязных, с тупым безразличным выражением на лицах. Видимо, гитлеровцы уже отчаялись прорваться, не знали, что еще можно проти­вопоставить отваге атакующих, и плен для них, наверно, показался естественным исхо­дом.

Заканчивался второй день штурма. Совет­ские части ворвались в город и методично, квартал за кварталом, очищали его от фа­шистов. А возле опорного пункта Модиттен, на окраине цитадели, вел свой последний бой на этой войне Константин Роденко. Уже унич­тожены два станковых пулемета, подожжен танк. Но наседают вывалившие из бункера вражеские солдаты. Не щадил сержант вра­гов, но и себя не жалел. Еще раз подняв бой­цов в. рукопашную, он не успел добежать до бункера, упал на залитую дождями землю.

Ранение оказалось тяжелым, отправили Роденко в госпиталь. Несколько дней боролся он со смертью, и могучий организм выдюжил. Там, в госпитале, сообщили Константину Ге­расимовичу Роденко, что Указом Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1945 года ему присвоено звание Героя Советского Союза.

…Старые раны дают о себе знать, хотя столько лет прошло. Он не покидал Ташкента, куда приехал после войны, где работал все эти годы и вышел на пенсию.

Но в Калининграде бывал — по приглаше­нию Совета ветеранов их армии. Там много памятных мест, связанных с апрельскими боями 1945 года, но, пожалуй, нет места до­роже, чем неширокая площадь в окружении каменных зданий с высоким гранитным обели­ском. Поставлен он в честь наших солдат.

Разве мог без волнения читать ветеран войны высеченные на обелиске слова:

Вы прославили Советскую Родину, И Родина будет славить вас вечно. Отечество воспитало вас героями, И геройски бились вы за Отечество. Ваше мужество было беспримерным, Ваша воля была непреклонной, Ваша слава — бессмертна.

Конечно же, он волновался. Ведь это сказано и о нем, Константине Герасимовиче Роденко. О нем и его боевых товарищах.

В. НИКСДОРФ